Колонка: Правда и Вымысел

Многое можно сказать о ностальгии в таком произведении, как Mixtape. Некоторые уже сделали это гораздо лучше, чем я смог бы. Однако цель этой колонки не в этом. Я хочу поговорить о том, почему это происходит, почему мы постоянно возвращаемся к одним и тем же десятилетиям и почему наше прошлое всё сильнее поглощается, в то время как перед нами лежит мир без будущего.

В 2023 году выходит книга Брета Истона Эллиса «Разрушения». Это его лучшая работа за долгое время, возможно, со времен «Американского психопата» (1991). У меня есть теория, что практически все писатели заперты в определенном ряду дат, в некоем временном периоде глубокого значения, из которого они едва ли могут выбраться. Если им это удается, их литература теряет силу, потому что теряет самое главное: им становится нечего рассказать лично.

Ведь кто в здравом уме не вернулся бы туда, где был счастлив? Достаточно взглянуть на кино восьмидесятых, чтобы понять, как большая часть их сценаристов была заперта в пятидесятых. Нормально, что наши сейчас находятся в восьмидесятых, и что понемногу они будут доходить до менее «сексуальных» десятилетий, чем абсолютно идеализированное представление, которое у нас есть о восьмидесятых. Грядут девяностые, грядут двухтысячные, ню-метал снова в моде. Тот, кто творит сейчас, делает это из этой тюрьмы. Райнер Мария Рильке говорил, что детство — истинная родина человека, и я не могу противоречить тому, кто написал «Сонеты к Орфею». Детство и юность — наша родина.

Брет Истон Эллис не может и не должен выходить за рамки восьмидесятых и начала девяностых. Он представляет этот момент в истории человечества с такой яркостью, которой не смог достичь, когда уходил в сторону. По сути, ему нечего рассказать за пределами порочной калифорнийской ночи, наркотиков и подросткового сексуального открытия. Об этом и о появившихся в результате этого явлениях «яппи». Поэтому, после долгих метаний, я думаю, он принял лучшее решение для своего последнего романа.

Джонни Гальватрон живет в схожих координатах. Да, это прошлое, которого никогда не было, но которое в некоторой степени могло бы быть благодаря музыке. Если в The Artful Escape было заметно, что его создатель мечтал бы жить в семидесятых и тусоваться с Дэвидом Боуи, то здесь довольно очевидна тоска по несуществующим девяностым: по Феррису Бьюллеру, Высшей верности и последнему лету детства. Я думаю о себе, когда Гальватрон представляет мне главную героиню, которой неприятно, когда ее заставляют снимать наушники, которая может развивать глубокую вражду с кем-то за грех не любить музыку с той же интенсивностью. Возможно, я не катался на скейтборде и мне не приходилось изощряться, чтобы достать алкоголь (вскоре я выглядел на 18, которые в Испании требовались для покупки), но ясно одно: я жил с такой же интенсивностью. Джонни Гальватрон и я, находясь на разных концах света, наверняка связаны с культурой одинаково. Колонизированные янки, но также очарованные Joy Division и The Cure, читающие Ника Хорнби и желающие выбраться из нашего маленького мира, в котором не было никого подобного. Mixtape ностальгичен, конечно, но это также убежище для музыкальных детей (и девочек), для «интенсивных» людей, которые, возможно, ничего этого не пережили, но, без сомнения, представляли себе. Он говорит о чем-то очень особенном и в то же время универсальном: о воспоминаниях о юности и собственном кризисе среднего возраста, и о том, как он на него смотрит.

Писатель Хавьер Алеман находится в схожем положении с Бретом Истоном Эллисом. Я должен исследовать пустоты в стенах двухтысячных, чтобы выбраться оттуда, из того момента, когда я стал взрослым и начал писать. Без сомнения, помогло то, что я пережил «интересные времена» (подобно китайскому проклятию) в виде пандемий и войн, но как только я отвлекаюсь, я снова оказываюсь в 2005 году, когда мне исполнилось двадцать. Есть промежуток между этим годом и 2010-м, когда уже вовсю бушевал кризис, разрушивший все мое поколение, к которому я всегда возвращаюсь. К тому, какой была тогда жизнь, к музыке, которую я слушал (и в моей голове многие альбомы, которым уже больше десяти лет, до сих пор «новые»), и особенно к духу времени того десятилетия. Как не вернуться в безумный мир, который начинался с конца истории и обещания изобилия, карьерного роста, при котором, если ты делал то, что от тебя требовали, ты заканчивал в своем доме… чтобы потом быть выселенным и без перспектив?

И все же это возвращение так же фиктивно, как восьмидесятые Эллиса и девяностые Гальватрона. Память неточна, она представляет собой работу по абсолютной реконструкции, зараженную не только собственным опытом, но и всем окружением, аудиовизуальной культурой, созданной в тот момент, и той, что также оглядывается назад. Я уверен, что если бы я вернулся к концу девяностых или двухтысячных с романом или рассказом, они были бы артефактом из клише и нереальностей, смешанных с небольшим количеством личного опыта. И все это я пережил, мы пережили. То, что произошло, и то, что не произошло. Тот, кто пишет художественную литературу, не является историком.

Будут ли в 2040 году произведения, которые будут снисходительно романтизировать двадцатые годы этого века, идеализируя маски и нарушение карантина ради съемок TikTok-видео под к-поп с друзьями? У меня нет никаких сомнений. И также нет сомнений в том, что большинство этих произведений будут ложью. В историческом, эстетическом и даже этическом плане. Грандиозная ложь, неудержимый снежный ком, формирующийся по мере того, как он катится по плохо вспоминаемому прошлому. Как пятидесятые в «Назад в будущее». Как восьмидесятые в «Очень странных делах». Как девяностые в Mixtape. Все будет ложью и правдой одновременно. Потому что кто может отрицать эмоции, которые вызывает Johnny B. Goode, Running Up That Hill или мечта о поездке на кабриолете под Roxy Music? Это честность чувства, сокрушительная искренность музыки. Неважно, произошло это или нет. Ты это чувствовал, ты почувствуешь это снова.