Кастинг "Одиссеи" Нолана: Почему спор может навредить фильму?

Кристофер Нолан известен тем, что собирает в своих фильмах множество именитых актеров. Это заметно почти во всех его проектах, но в случае с «Одиссеей» он, пожалуй, превзошел самого себя. Мэтт Дэймон, Том Холланд, Энн Хэтэуэй, Зендая, Роберт Паттинсон, Шарлиз Терон – это лишь некоторые из громких имен, которые знаменитый режиссер представит публике, воплощая на экране культовых персонажей греческой мифологии, таких как Одиссей, Телемах и Пенелопа.

На протяжении истории кинематографа мы видели, как объединение большого количества звезд в одном проекте может принести как огромный успех (как, например, у самого Нолана), так и обернуться провалом, держащимся лишь на мимолетной известности узнаваемых лиц. Однако, чтобы оценить этот конкретный случай, придется дождаться выхода фильма, который состоится 17 июля в Испании, и посмотреть, как он проявит себя в плане сценария, актерской игры и технического качества.

Самое большое недоумение, которое вызывает на данный момент «Одиссея», — это не рекордный для режиссера бюджет (около 250 миллионов долларов), не его большая продолжительность (два часа 53 минуты) и не то, что он станет первым фильмом, полностью снятым на 70-миллиметровые камеры IMAX. Больше всего внимания и дискуссий в новой адаптации классики Гомера привлекло намеренное отступление от оригинальной истории и неожиданный выбор актеров, где преобладает разнообразие.

Творческая свобода режиссера нарушила привычный шаблон предыдущих адаптаций. Взглянув назад, можно заметить, что такие фильмы, как «Троя» (2004), в свое время сделали ставку на таких актеров, как Брэд Питт и Диана Крюгер, которые помогли создать визуальный образ, соответствующий замыслу создателя (который в данном случае сохранил определенный нюанс, упомянутый Гомером, – золотые волосы), воплощая Ахилла и Елену, что также соответствовало голливудским стандартам начала двухтысячных, которые постоянно меняются.

Это решение не вызвало дискуссий относительно внешности актеров, хотя классические греческие описания и географический контекст мифов всегда оставляли широкие возможности для интерпретации, не являясь абсолютными.

К этому стоит добавить, что, если мы обратимся к оригинальному тексту, «Одиссея» Гомера не только разворачивается в Греции, но и охватывает моря и побережья Средиземноморья (где жили люди с загорелой кожей, каштановыми волосами и карими глазами). Кроме того, сюжет проникает в чисто вымышленные пространства, такие как Огигия, райский остров нимфы Калипсо, или Схерия, дом утопических феаков. Помещение действия в мифологические земли естественным образом открывает широкий спектр происхождения и внешности персонажей.

Насколько обосновано требовать исторической точности от мифологической адаптации?

Лично я считаю, что навязывание некой визуальной точности при адаптации эпической поэмы (или, в целом, художественных произведений) не только ограничивает, но и является диктаторским и радикальным. Достаточно найти значение понятия «кинематографическая адаптация» и узнать, что существуют различные ее типы (от дословных до свободных), чтобы понять, что перенос мифологического рассказа в аудиовизуальную реальность — это процесс, в котором верность оригиналу обычно служит прочным фундаментом; однако, нет ничего плохого в том, чтобы творческая свобода брала бразды правления в свои руки.

Отклонение от привычного или инновации на существующей основе вовсе не означает неуважение или оспаривание ее культового статуса. Требует ли обращение к исходному тексту его точного воспроизведения? «Одиссея» Нолана, как известно, еще не вышла. Адаптация перестает быть таковой только тогда, когда полностью теряет связь с оригиналом и становится неузнаваемой. Действительно ли это относится к фильму, который включает инновационные элементы, трудно воспринимаемые некоторыми зрителями?

Историю можно переформулировать тысячами разных способов, продолжая рассказывать одно и то же. И именно это очаровывает в кино и его аудиовизуальном формате, который позволяет адаптировать древние рассказы к современности невообразимыми способами, будь то с ностальгией по прошлому или с взглядом в будущее. Почему мы все еще зациклены на воображаемых, а значит, творческих ограничениях? Разве не способность переосмысливать себя определяет нас и позволяет нам развиваться как вид?